Статьи

2010-02-18 12:02:25 - Миф о «геополитической катастрофе». Части 5-6 .

Автор: Сергей Пыхтин

V

На период между 1922 и 1991 годами, когда Государство российское номинально имело название «Союз советских социалистических республик» или СССР, можно посмотреть с разных точек зрения - в зависимости от идеологии самого наблюдателя. Можно даже написать «Историю Советского союза с древнейших времён», включив в неё и Киевскую Русь, и государство Урарту, и Золотую Орду, но изъяв из русской истории Великое княжество русское и литовское. Или наоборот, совершенно игнорировать идеологические фикции и юридические декорации, создававшиеся в угоду коммунистической доктрине, на семь десятилетий ставшей господствующей и официальной.

Когда-то Маркс, являвшийся не только идеологом и публицистом, но и ученым, представляя свое понимание истории, позже названное «историческим материализмом», отметил одно важное противоречие, существующее между действительностью и сознанием. Он писал: «как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить об эпохе переворота {об эпохе социальной революции} по её сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями»[1]. Как ни странно, русские совершили именно эту ошибку. Хотя им приходилось изучать марксизм, они проигнорировали предупреждение Маркса. Глубокий переворот, произошедший в истории Государства российского, был понят на основании того сознания, которое было свойственно его непосредственным участникам. Точнее говоря – по сознанию, господствующему в правящем слое, по официальной, обязательной идеологии, названной марксизмом-ленинизмом.

Официальная большевистская историология доказывала, что в результате революционных событий 1917 года в России прежняя государственность была разрушена и на ее месте возникли новые государства – национальные, советские и социалистические, - 30 декабря 1922 года создавшие «союз». Между тем повседневная практика день за днем её опровергала. Союз фигурировал на географических и политических картах, в школьных и вузовских учебниках, о нем трубили газеты, журналы и говорилось по радиовещанию, писались диссертации, монографии и произносились речи. Новое государство существовало в пропаганде, в обучении, даже в повседневной лексике – но в реальности его не было; и наоборот – российское государство продолжало существовать, официально вроде бы исчезнув. Например, на протяжении многих лет правительство «союза» одновременно являлось также и правительством РСФСР. Правящая «партия», первоначально называвшаяся «российской» (РКП(б)) переименовала себя в «всесоюзную» ВКП(Б), продолжая быть военизированной организацией, игнорировав в сущности провозглашение «союзного государства». На территории РСФСР – как бы государства – своей компартии не было. Все виды развития страны планировались и осуществлялись в масштабах «союза», а не по его «членам». Наконец, единым было и гражданство, для «республик» оно было виртуальной формальностью и зависело для людей от места их прописки. Не было ни одного документа, который бы фиксировал украинское, белорусское или закавказское гражданство. Словом, логика повседневной жизни из-за оформления в начальственных сферах «нового государства» в виде «союза государств» имела все основания отнести его к очередной политической выдумке, как это произошло с «дальневосточной республикой» и множеством других подобных «государств» и «правительств», десятками возникавших и исчезавших, не оставив после себя никаких следов.

Что действительно было новым и важным, так это всего три институции: упразднение частной собственности; отделение церкви от государства, совмещённое с воинствующим атеизмом власти; и диктатура правящей партии большевиков. Не провозглашение каких-то советских и социалистических республик, и не объявление о создании ими «союза», а именно эти три момента видоизменили условия существования, предопределили структуру нового общества, сформировали духовный мир, дали направление материальному и интеллектуальному развитию. Государственная ткань – вот что оставалось неизменным. И для обыденного сознания, видевшего страну изнутри, и для внешнего мира, смотревшего на нее извне, Россия, названная «Советским Союзом», была тем же самым государством, которое до 1917 года называлось «Российской империей». Разве что империя стала республикой, да монарха сменила большевистская партийная коллегия, назвавшая себя «политбюро». Европейцев можно было понять. Им хватало своих забот, чтобы разбираться во внутреннем устройстве государства, где пять лет бушевала революция и о которой, по правде сказать, они имели весьма смутное представление[2]. Простое население «СССР» тоже не особенно заботило названия вывесок «советских учреждений», над которыми скорее потешались, чем принимали всерьёз. Жизнь никогда для них не отличалась избытком достатка и возможностью бить баклуши. В тогдашней России (будем называть её так) житель Одессы относился к Якутии или житель Ташкента к Грузии примерно также же, как обитатель Пруссии к «свободному государству Бавария» или житель Бостона к «свободному штату Техас». Называйте как хотите, только в печь не ставьте, вот и вся философия. Иначе и быть не могло, так как политическая организация государства на самом деле строилась на основе дедуктивного метода, общее доминировало над частным, что было принято тогда называть «демократическим централизмом».

Разумеется, на управляемом большевиками государственном здании появились какие-то «архитектурные излишества», одним они мешали, других кормили, большинству же было всё равно. На них мы не будем останавливаться, так как лет 60 после они исполняли чисто декоративные, в основном бесполезные функции. Негативную роль в истории они сыграют, но значительно позже[3]. Пока же на них можно было вообще не обращать внимание.

Жизненность государства проверяется временем, функции неподкупного ревизора в котором исполняют войны. Лишь название «государство» делает их всех равными, но когда дело доходит до настоящего испытания, здесь и становится ясно – где настоящая держава, а где ее декоративное подобие. Чтобы завершить тему о мнимом возникновении полутора десятков новых государств вместо Российского государства, достаточно назвать Великую отечественную войну, обратив внимание не на ее победоносное окончание, а на самый трагический ее период для России – с июня 1941 по март 1943. Если бы СССР не был фикцией, а реальностью, то германо-европейская агрессия, безусловно, завершилась бы его быстрым поражением. И тот факт, что Россия выдержала удар, не обнаружив ни единого шва или трещины, которые бы разделяли её на различные государства, доказывает, что никакой «советской социалистической» конфедерации не существовало, разве что в воображении врагов России.

VI

8 декабря 1991 года сначала президент США, затем западные информагентства и, наконец, жители «СССР» узнали, что государство с таким наименованием «прекратило свое существование». Оказалось, что втайне собравшиеся в Беловежской пуще - у самой границе с Польшей - высшие должностные лица трех внутренних «союзных республик» - РСФСР, УССР и БССР, в сущности провинций, не имеющих никаких признаков государственности, оформили документ под названием «Соглашение о создании Содружества Независимых Государств». Его первый абзац гласил: «Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация (РСФСР), Украина как государства-учредители Союза ССР, подписавшие Союзный Договор 1922 года, далее именуемые Высокими Договаривающимися Сторонами, констатируем, что Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование». Через два дня было заявлено о ратификации соглашения в Минске и Киеве, черед четыре – в Москве. Казалось, заговор удался. Однако прошло 5 лет. 15 марта 1996 Госдума РФ для многих неожиданно приняла Постановление № 157-II ГД «О юридической силе для Российской Федерации-России результатов референдума СССР 17 марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза ССР», на которое в Кремле не отреагировали, сделав вид, что имел место ничего не значащий курьёз. Между тем пункт 3-й этого думского решения гласил: «Подтвердить, что Соглашение о создании Содружества Независимых Государств от 8 декабря 1991 года, подписанное Президентом РСФСР Б.Н. Ельциным и государственным секретарём РСФСР Г.Э. Бурбулисом и не утверждённое Съездом народных депутатов РСФСР — высшим органом государственной власти РСФСР — не имело и не имеет юридической силы в части, относящейся к прекращению существования Союза ССР».

Если события 70-летней давности могли стать предметом юридических дебатов, - происходившие трансформации можно было трактовать с прямо противоположных точек зрения, - то относительно событий 1989-1991 годов у правоведов в этом отношении не было причин для профессиональных споров. В 1917 монархия, утратившая дееспособность вследствие восстания столичного гарнизона, сложила с себя бремя власти, предоставив гражданам Российской империи самим определить ее будущность. Во всяком случае, таким было всеобщее убеждение[4]. В русском обществе, грезившем европейскими примерами, либералы носились с идеей учредительного собрания и демократической республики, а социалисты – с идеей мировой пролетарской революции и гражданской войны в России, какой-то период не отрицая и «учредиловку».

В 1989-1991 годах, наоборот, все коренные изменения, провозглашавшиеся то Съездом, то суверенно-региональными парламентами, то новоявленными президентами – были бесспорными актами самозванства, произвола и беззакония, имевшие такой же вес, как решения, принимавшиеся за четыре столетия до того обоими Лжедмитриями. В 1991 они действительно игнорировали результаты референдума 17 марта 1991 года, подтвердившего национальное единство, целостность и неделимость государственности в границах СССР[5]. Помимо Беловежской декларации от 8 декабря 1991 года здесь стоит назвать и позабытый ныне акт от 6 сентября 1991 года – решение некоего Госсовета СССР[6], возникшего днём раньше вместо самораспустившихся конституционных институтов государственной власти, о признании государственной независимости Эстонии, Латвии и Литвы, которое также ничего не значило[7]. Решение Госдумы от 15 марта 1996 года не было каким-то откровением, «открытием америк», Оно всего лишь констатировало общеизвестный факт – «коммунистическим диадохам», составившим заговор с целью разрушения территориальной целостности и политического единства государства, в 1991 году так и не удалось произвести и оформить его юридически безупречно. И поэтому в правовом отношении, как бы нелепо это ныне ни звучало для профанов, территориальная целостность Российского государства или СССР, если пользоваться лексикой предыдущей эпохи, и внешние границы остаются незыблемыми и их никоим образом не поколебали никакие последующие события.

В данном случае, как и при анализе революции 1917 года и ее последствий, в перевороте 1991 года нас интересует не столько правовая, сколько материальная сторона. Не юридическая форма, которую создают для придания действительности определённого документального выражения, а фактическое содержание, которое важнее любых правовых форм.

И опять мы должны констатировать полное несоответствие между действительностью и сознанием, между природой революции 1991 года и поведением ее действующих лиц. Высший слой партноменклатуры, для которой ленинские представления о «советском союзе» стали непререкаемыми истинами, в чём она даже себе не могла признаться, но, как написал Андропов ещё в 1982 году, не знающими действительной природы страны, которой они управляли, этот слой всерьёз считал реальностью ту государственность, которая была всего лишь «потёмкинскими» декорациями. Для них «союзные», «автономные» и прочие «республики» были непреложным фактом, «право наций на самоопределение» - бесспорной аксиомой, а желание «союзной республики выйти из состава союза» - реально осуществимой. Они искренно полагали, что достаточно росчерка пера, чтобы упразднить «союз государств» или создать их «содружество». Мировоззрение, соответствующее разве что феодальному сознанию периода примитивного аграрного способа производства и удельной раздробленности раннего средневековья. Но что могло происходить во времена потомков Карла Великого в Европе, потомков Владимира Мономаха на Руси или потомков Хубилая в Азии, стало невозможным во времена Михаила Горбачёва, Михаила Жванецкого и Аллы Пугачёвой. Ни «союз» не прекратил своего существования, поскольку нельзя уничтожить то, чего не существовало, ни «содружество» не возникло как «геополитическая реальность», потому что правовая фикция, механизм «цивилизационного развода» на это неспособна[8]. В 2005 году, разоткровенничавшись, президент Путин подтвердил в материальном отношении то, что десятью годами ранее Госдума объявила в юридическом. С другой стороны, если «содружество» осталось на бумаге, могла ли «шелуха и болтовня» поразить реально существующее государство?

Что же происходило в действительности? Всего лишь завершение одного цикла русской истории и начало нового цикла, событие, повторяющееся в России примерно каждые сто лет с завидной регулярностью. Глядя на них, можно было подумать, что перед миром разыгрывается ремейк драматической постановки 70-летней давности, вплоть до деталей.

Опять Россия в войне (тогда мировой, теперь «холодной»), опять кризис власти (тогда монархическая, теперь коммунистическая), опять низы не хотят и верхи не могут, опять вооруженные силы демонстрируют недееспособность, как и службы безопасности, опять либеральная интеллигенция кипит, бюрократия бездействует, аристократия (тогда дворянская, теперь партийная) фрондирует, рабочие бастуют, опять на инородческих окраинах кучки обнаглевших провокаторов, увидев безнаказанность, провозглашают суверенитет, торговцы организуют искусственный товарный дефицит[9], улицы и площади столиц заполняют невменяемые демонстранты, внимающие краснобаям – мало кому известным народным трибунам, впрочем, большая часть приходила туда, чтобы поглазеть; опять пресса и СМИ необыкновенно деятельно подстрекает к низвержению существующего строя, опять нет страха от содеянного, но сущность происходящего, как всегда, за семью печатями. В 1991, так и в 1917 году центр революции – многолюдный Съезд депутатов – тогда «рабочих, солдатских и крестьянских», теперь – «народных», вече, манипулируемое кучкой заговорщиков, авантюристов, провокаторов и «агентов влияния». Многие из них и теперь неплохо устроились.

Отличие одно – в начале столетия предметом ненависти были капитализм, частная собственность и рыночные отношения, теперь же ими оказались социализм, общенародная собственность и система планового управления экономикой[10]. Могло сложиться впечатление, что основной массе населения потребовались такие замечательные явления, как нищета, безработица, бездомность, разорение, проституция и спекуляция, чтобы ничтожное меньшинство могло купаться в роскоши и прибрать к рукам все или почти все материальные и финансовые активы, а заодно и политическую власть. Разумеется, этих слов никто не произносил; когда рушатся государственные устои, истина, как всегда, тонет в море лжи и демагогии[11].

Подобно тому, как за 70 лет назад главное требование сводилось к лозунгу – «долой самодержавие», хотя эта форма правления была упразднена еще в 1905 году, так и в конце 80-х красной тряпкой «демократии» стала фраза в конституции СССР, принятой в 1977 году, о руководящей роли коммунистической партии, роли, которую она уже фактически не имела возможности играть. Между тем, как и в 1917 году, в 1991 ключевым вопросом революции оказалась территориальная целостность государства, вопрос, чему беснующиеся толпы будущих люмпенов, собиравшиеся на площадях, на первых порах вообще не придавали никакого значения, хотя его постоянно возбуждали многочисленные сепаратисты всех мастей – от республиканских до деревенских. Но они были бессильны что-либо сделать, не проникни крамола и измена в сердцевину государства, на его высшие этажи. Им поэтому удалось многое, только не разрушение Государства Российского, хотя по нему и были нанесены сокрушительные удары.

Вместе с тем, более или менее внимательный взгляд, обращенный на современную Россию, может не обнаружить в ней той государственности, которая бы могла подтвердить ее непрерывность, тем более – единство и неделимость. Наоборот, существует множество примет, доказывающих, что от прежней государственности уже практически ничего не осталось. Не найти центральных институтов власти, разбежавшихся в 1991 году кто куда, когда как функционирует множество разнообразных правительств. Одни из них признаны, другие нет, кто-то кичится своим суверенитетом, кто-то прикрывается статусом «ограниченного суверенитета», есть и такие, которые ведут вооруженные действия, борясь за «независимость». На круг таких правительств или государств набирается до полутора сотен, и их можно обнаружить на политических картах – глянцевой полиграфической продукции, которая ещё более пестра, чем изданные в 1918 году. Другой признак происшедшего разложения – таможенные посты и терминалы, пограничная стража и консульства, множество паспортов всех цветов, оттенков и геральдических изысков, наконец - разнообразные знаки стоимости. Время, когда существовали две экспедиции ценных бумаг, безвозвратно прошли. И конечно же – «армии» - все до единой ничтожные по численности, вооружению и боеспособности, но существующие в виде самого убедительного признака «суверенитета».

Словом, любой политолог без труда, буквально на пальцах, докажет, что «союз развалился» или «распался», что наличие полутора десятков «суверенов» - очевидный факт, против которого «не попрешь». Вопрос, так сказать, закрыт. В подобных выводах, которыми переполнены все информационные каналы, много софистики, пресловутого «здравого смысла», даже зубоскальства, но они не раскрывают суть явлений, создавая лишь их кажимость. Разумеется, нет ничего хорошего в разложении и децентрализации власти и возникновение их внешних атрибутов. Но само по себе это не свидетельство прекращения общей государственности. Опыт истории, даже совсем недавний, знает подобные примеры: тот же Китай на протяжении XIX – XX веков испытал точно такой же кризис, а Тайвань, одна из его провинций, находится в таком состоянии более 60 лет. Эпидемии гриппа – не единственные, которым подвержено человечество. В первой половине XX столетия оно переболело авторитарными деспотизмами, в его конце - эпидемией этнических сепаратизмов. Если этнография не преувеличивает, то теоретически мир может испытать более 2000 восстаний, бунтов и суверенитетов. На территории Российского государства коренными является почти 150 народов и народностей – есть где разгуляться этому вирусу. Разумеется, если не применить против него известных методов лечения. Пока что, как можно убедиться, «медицина катастроф» находится все еще в раздумьях, но, скорее всего, этот период профессионального паралича – который продолжается второе десятилетие - завершается.

Фактический континуитет российской государственности доказывает ряд материальных факторов – прежде всего сохранение политической целостности Великороссии, потенциал которой выражается в сохранении свойств геополитического магнита, притягивающего к себе окраины этническими, хозяйственными, экономическими, ресурсными, транспортными, культурными, образовательными, языковыми и даже церковно-религиозными нитями. Наличие потока рабочей силы с окраин в великорусский центр свидетельствует не только об относительном избытке населения в этих регионах и жесточайшем экономическом кризисе, остановившим там производственную деятельность, но и о сохранении великорусским центром значения метрополии. Ни одна из окраин, находящаяся благодаря политическому кризису в состоянии сецессии, не имеет практической возможности, как бы ни пыжились ее русофобствующие лидеры, переориентировать реальные интересы провинции с великорусской метрополии на какого-нибудь другого сюзерена. Даже когда болезнь сепаратизма обостряется и «тотальное помутнение умов» приобретает клинические формы, даже тогда эти припадки подавляются «восстанием машин». Господь Бог любит не только большие батальоны, он покровительствует сверхмощным индустриальным системам, а именно такие системы были созданы в Российском государстве в период, когда оно функционировало в качестве государства-фабрики. А уничтожить ее не удается даже таким трудолюбивыми специалистам по деиндустриализации и дезорганизации, какими являются гг. Чубайс, Кудрин и их единомышленники. Ограничимся этим, так как развитие темы потребовало бы слишком много места.

И в 1917 и в 1991 году гибель общества принималась многими за разложение, разрушение и гибель государства, крушение социальных, духовных, экономических, производственных связей - воспринималось как «геополитическая катастрофа». Между тем, если разобраться, «Советский Союз» или «Новая Россия» являются терминами, относящимися не к государственности, а к системе общественных отношений. Видоизменяясь, они существовали в Государстве Российском в первом случае на протяжении 1922-1989 годов, а во втором с 1991 года по настоящее время. Эти отношения охватывают экономический уклад, господствующую идеологию, социальную структуру и политический режим, то есть внутреннее состояние страны, находящейся в фазе преобразования, но не ее государственность как таковую.

В отличие от жизненных социальных отношений, составляющих «общественные формации, чей период существования относительно краток, исторически обусловленная государственность или цивилизация обладает таким внутренним запасом прочности, способностью к выживаемости и сопротивляемости в самых тяжких условиях, что ее не может поколебать ни внешние агрессии, ни жесточайшие внутренние смуты.

Конечно, разложение общества дело отнюдь не безобидное. Распад социальных связей или «разруха в головах», о которой дискутировали герои «Собачьего сердца», под иным углом зрения и есть «системный кризис». Его результаты – увеличение смертности и сокращение рождаемости, что в итоге приводит к вымиранию населения, деморализация и всеобщей криминализация общества, разрыв экономических связей, из-за чего исчезают целые отрасли и сокращается в разы реальное производство, разложение и распад институтов власти. Известные масштабы кризиса представляют угрозу для государства, особенно когда власть присваивает бюрократия, экономику – олигархия, а средства информации – либеральная журналистика. По экспертным оценкам, кризис в пределах исторической России за период с 1989 года уже превысил демографические и экономические потери времен Великой Отечественной войны. Поэтому его преодоление – насущная задача нации, национальных организаций и национального правительства[12].