Статьи

2010-02-08 13:57:15 - Миф о «геополитической катастрофе». Части 3 и 4.

Автор: Сергей Пыхтин

III

Отречение от старого мира, провозглашаемое после 1917 года большевистскими вождями, публицистами и ораторами, не было пустым звуком, стихами партийной песни. Коммунистическая аристократия, завсегдатаи эмиграции, выученики марксистской софистики, искренно верили, что пришло их время, и идеология основоположников из теории превращается в руководство к действию. Становится реальностью. Они уверовали в собственные грезы. Они действительно считали, что им удалось низвергнуть тысячелетнее Государство Российское, обратить его в прах и создать на его месте новое «пролетарское государство». Коммунистические идеологи относились к России как к завоеванной стране. Мы отвоевали Россию у богатых для бедных, мы должны Россией управлять, писал Ленин в тот период. А раз «новое государство», то логично и его новое название. Не Российская империя или республика, а «социалистический» Союз без каких бы то ни было прежних исторических, национальных, религиозных или культурных признаков. Не «единое и неделимое» государство», как гласила статья 1 Основных государственных законов, а конфедерация «республик» - разумеется, «советских». Предтеча грядущих «всемирных соединенных штатов». Так сказать, обойдёмся без «россий» в грядущим «общечеловечьем общежитье».

Сразу же за 25 октября 1917 года новая власть, официально сосредоточенная в Съезде рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, ВЦИКе и Совнаркоме, признала право всех народов России на исход из Российского государства. В декабре большевистские вожди дали согласие на отделение Украины, Финляндии и Армении. Тогда же они провозглашают Россию «федерацией национальных республик», что не могло не спровоцировать разгул русофобии, сецессионизма и автономизации. С ноября 1917 по сентябрь 1918 года на территории России, которая во всё большей степени погружалась в хаос, возникло около 50 разных «республик» и «правительств» с противоположными политическими задачами. Вооруженные столкновения между ними, причем повсеместно, были неизбежны. Расширяясь и охватывая значительные пространства, уже летом 1918 года они приобрели ожесточенные формы и выросли до масштабов гражданской войны, совершенно игнорируя при этом провозглашавшиеся суверенитеты и новоявленные государственные границы, фиктивность которых была бесспорной и общеизвестной. В отличие от политических или дипломатических баталий, конфликты, решаемые в гражданских войнах, определяются силой оружия, и правда, в конечном счете, оказывается на стороне победителя.

Надо иметь в виду, что собственно боевые вооруженные формирования в период гражданской войне были сравнительно малочисленны. Если русская армия в мировой войне насчитывала до 12-13 миллионов, половина из которых находилась в действующих войсках, то все вооруженные силы, так или иначе участвовавшие в сражениях гражданской войны, не превышали 2-3 миллионов, из них на «передовой» также находилось не более половины из них, при этом численность «красных» всегда была доминирующей, что и объясняет в конечном счёте их победы на поле боя. Следовательно, абсолютное большинство вчерашних солдат не стало выяснять отношения с оружием в руках и предпочло блюсти нейтралитет. Военные потери в гражданской войне – около 500 тыс. - были вполне сопоставимы с потерями на фронтах мировой войны, когда как демография недосчиталась примерно 11 миллионов, главным образом из-за роста смертности и сокращения рождаемости. Как бы там ни было, когда новая смута закончилась, как и революционная истерия, численность населения в государстве (с учётом изменения его границ) уменьшилась с 144 до 137 миллионов[1].

Какой бы риторикой, лексикой или семантикой ни пользуется революция, в какие бы одежды прошлого или будущего она ни рядится, какие бы лозунги ни провозглашает, в материальном, практическом отношении все они сводятся к двум видам: одна направлена на изменение внутренней природы политических субъектов, другая стремится к их уничтожению.

В отличие от революций, происходивших в мире до русской революции, - английской, французской, мексиканской, китайской, - вожди и идеологии которых, как и силы, в ней участвовавшие, стремились создать более совершенные, мощные и благоустроенные государства, – природа русской революции была неоднородной и противоречивой. Великорусское крестьянство, бывшее главной и решающей силой революции, требовало упразднения помещичьего землевладения, национализации земли и ее передела по числу едоков, основные промышленные предприятия и транспорт уже были госсобственностью, что требовали рабочие, для русской буржуазии главное состояло в участии в политической власти. Таким образом, для 90% населения, в той или иной мере представлявших сторону революции, целостность российского государства никогда не ставилось под вопрос.

Сепаратизмом и расчленением России грезила только интеллигенция - с одной стороны, инородческих окраин, с другой – большевики-марксисты, у которых ненависть к России и русским была важнейшим ингредиентом. Последнее обстоятельство, как ни странно, даже сейчас малоизвестно русскому массовому сознанию. Между тем, если обратиться к публицистике Ленина, будущего «вождя революции», написанной и опубликованной до 1917 года, перед нами отроются воистину удивительные политические взгляды.

Наряду с Англией, Францией, Германией, Японией и САСШ, Ленин считал Российскую империю рабовладельческой державой, владеющей «колониями», площадь которых, по его подсчетам, составляет 17,4 млн. кв. км. «Колониями», в отношении которых царизм якобы осуществлял политику «грабежа», по-Ленину были Закавказье и Туркестан, Сибирь и Дальний Восток, Финляндия и Прибалтика, Привислинский край (т.н. Русская Польша) и Белоруссия, Малороссия, Бессарабия и Новороссия, Таврия и Горный Кавказ[2]. Так как территория Империи равнялась 22,3 млн кв. км, то за вычетом площади «колоний», у неё, по этим подсчётам, оставалось не более 4,9 млн кв. км. – главным образом нечернозёмные губернии между Вязьмой и Екатеринбургом с запада на восток и между Архангельском и Воронежем с севера на юг, в этом ампутированном и скальпированном виде она была обреченна на неизбежную деградацию и гибель[3].

IV

Политическим требованиям большевиков до переворота 1917 года являлось немедленное и безоговорочное предоставление всем «колониям», находящимся в составе Российской Империи, всем нациям, в ней проживающим, политической независимости с правом образования государств. Приведем на этот счет некоторые наиболее яркие фрагменты из ленинской пропаганды, которыми пестрила партийная пресса задолго до событий 1917 года.

«Что касается до права угнетённых царской монархией наций на самоопределение, т.-е. на отделение и образование самостоятельного государства, то с.-д. Партия безусловно должна отстаивать это право. Этого требуют как основные принципы международной демократии вообще, так и в особенности неслыханное национальное угнетение большинства населения России царской монархией, которая представляет из себя самый реакционный и варварский государственный строй по сравнению с соседними государствами в Европе и в Азии. Этого требует, далее, дело свободы самого великорусского населения, которое неспособно создать демократическое государство, если не будет вытравлен черносотенный великорусский национализм, поддерживаемый традицией ряда кровавых расправ с национальными движениями и воспитываемый систематически не только царской монархией и всеми реакционными партиями, но и холопствующими перед монархией великорусским буржуазным либерализмом, особенно в эпоху контрреволюции»[4].

«В России, где к угнетённым нациям принадлежит не менее 57% населения, свыше 100 миллионов, - где эти нации населяют по преимуществу окраины, - где часть этих наций более культурна, чем великоруссы, - где политический строй отличается особенно варварским и средневековым характером, - где не завершена ещё буржуазно-демократическая революция, - в России признание права на свободное отделение от России угнетённых царизмом наций безусловно обязательно для социал-демократии во имя их демократических и социалистических задач» [5].

Уничтожение традиционной, 1000-летней российской государственности большевистские программы и пропаганда объясняли, по крайней мере в открытой партийной печати, четырьмя причинами. Во-первых, якобы естественным и безоговорочным правом каждого народа – а в России коренных народов более 100 - на самоопределение вплоть до отделения и образования собственного государства. В тогда принятой в Европе лексике народы, народности и племена назывались «нациями», их самосознание «национализмом», а образованные ими государства - «национальными» [6]. При этом для большевиков великороссы, малороссы и белорусы были не ветвями единого русского народа, а отдельными народами, не имеющими между собой ничего общего[7]. Причем «украинцы» якобы подвергаются великороссами «неслыханному угнетению». Во-вторых, якобы бесчеловечным насилием угнетателей-великороссов над всеми остальными народами в единственной в своём роде «тюрьме народов» - отсталой и полудикой Российской Империи[8]. В-третьих, якобы средневековым варварством русского политического строя, при котором дикий царизм «силой меча, кнута и виселицы душил и душит экономическую, политическую и национальную жизнь девяти десятых населения России» [9]. И в-четвёртых, якобы угнетением всех национальностей России великороссами – этой «нации рабов», тупыми, заскорузлыми, медвежье-дикими мужиками[10]. Аналогичными восклицаниями переполнены практически все тома сочинений Ленина, которые всегда были общедоступны и никогда не составляли секрета. Но и приведенных фраз, наверное, вполне достаточно, чтобы убедиться в том, каким необычным было мировоззрение этого «великого человека», объявленного в октябре 1917 года премьер-министром. В этом качестве он и скончался в январе 1924 г[11]. Нетрудно себе представить, что могло бы произойти с Россией и какой бы выглядела политическая карта Евразии, если бы ленинская доктрина, замешанная на идеологических произведениях Маркса и Энгельса, стала после того, как русские марксисты захватили власть, осуществляться с буквальной точностью. Но фактическое развитие посрамило «вечно живое учение». Всесильной оказывалась логика реального исторического процесса, а не марксизм в ленинской интерпретации, все постулаты которого оказались пустой болтовней.

Реализации предначертаний «научного коммунизма», прежде всего, помешала гражданская война, в которую еще в эмиграции вожди большевиков обещали превратить мировую войну. Но когда после октябрьского переворота их мероприятия спровоцировали выступление их противников, усиленных восстаниями сепаратистов на окраинах государства, от теоретических догм пришлось отказаться. Оружие идеологической логики всегда проверяется логикой оружия. Единственное, что реально успели сделать большевики, сформировав от имени самозваного II Съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов временное правительство, это провозгласить отделение от России Финляндии[12]. Не исключено, что эта поспешность была связана с весьма практической потребностью – в случае чего иметь в получасе езды от столицы другое независимое государство, власть которого может предоставить политическое убежище, если революция потерпит поражение.

В сущности, поводом для такой войны стал и октябрьский переворот, и разгон Учредительного собрания, и переговоры с немцами, австрийцами и турками о сепаратном мире. И как бы ни пыжились большевики представить свой режим законной властью, гражданская война перечеркнула эти притязания. Их право на власть было не весомее такого же права, например, КОМУЧа, созданного депутатами-эсерами учредительного собрания, как и любого другого «правительства», желавшего силой оружия утвердиться в Москве или Петрограде.

Во время гражданской войны, если не путать ее с вооруженным мятежом, восстанием или путчем, ни одно правительство не имеет легитимного права выступать от имени государства. Оно может представлять лишь самое себя. И ни одно его решение не имеет силы обязательного общегосударственного акта – тем более, если оно относится к сферам внешней политики или затрагивает суверенитет. Поэтому, какую бы цель ни ставили большевики во время гражданской войны, её можно было реализовать лишь насилием или отвергнуть другой силой. Именно поэтому, кстати говоря, для тех же финнов было так важно добиться от основных сторон гражданской войны в России гарантий отделения финляндских губерний, потому что они нисколько не заблуждались насчет согласия Совнаркома. Эта же причина объясняет противоречивую позицию стран Антанты, выжидавшей, пока не стало понятным, кто в русской гражданской войне берёт верх.

Вместо того чтобы объединить «красных» сепаратистов с этно-сепаратистами, логика войны сделала их непримиримыми врагами. И поэтому большевистским армиям приходилось сражаться не только с генералами и адмиралами «февралистами», для которых единая и неделимая Россия была незыблемым принципом, вроде Деникина или Колчака, но и с многочисленными «независимцами» - теми же петлюровцами, дашнаками или мусаватистами. И если какая-то часть областей после завершения гражданской войны оказалась вне государства, то это произошло не из-за реализации мнимого «права нации на самоопределение», а вследствие военного бессилия (даже слабая Польша разгромила «красный поход на Варшаву») и сиюминутных внешнеполитических соображений (заключение договора с Эстонией весной 1920 г., по поводу которого Ленин радовался как ребёнок, завив, что вопрос о границах для большевиков не значит ничего).

Ленин, чьи дореволюционные идеи рассыпались в прах, лишь незадолго до болезни, превратившего его в инвалида, попытался вновь вернуться к их реализации. Из огня гражданской войны, словно феникс из пепла, восстала все та же единая российская держава - 97% территории Российской империи. Под руководством большевиков-практиков железом и кровью было сохранено государство, обреченное на раздробление и разрушение согласно большевикам-теоретикам. Вместе с тем бушевавшие в стране политические страсти и военные перипетии породили в регионах властные большевистские структуры, зараженные сепаратизмом, которые Москва использовала для достижения победы. Но затем, когда накал борьбы иссяк, их реальная роль стала минимальной, заблокировав на десятилетия вирус распада.

Между тем полученный результат пролетарскому вождю казался совершенно неприемлем. Стоял непростой вопрос: в какой публично-правовой форме должна быть государственность под властью большевиков? И в 1922 году, сразу же после завершения гражданской войны, в которой победа «красных» была сокрушительной, а целостность государства незыблемой, Ленин выступил с требованием конфедерализации России и расчленения её на «союзные республики»[13]. Сложившиеся отношения его совершенно не устраивали. Прежде всего, это относилось к партийно-государственному аппарату, насчитывающему тогда в Москве 230-240 тыс. Ленин видел в нём «чуждость», «типично русских бюрократов», великороссов-шовинистов, подлецов и насильников, «великорусскую шваль», «русских держиморд», от которых надо защитить «инородцев», «буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет… не было никакой возможности»[14]. Еще большее возмущение «вождя» относилось к природе самой власти. Диктатура пролетариата – марксистская абстракция, осуществить которую не было никакой возможности – в действительности стала диктатурой административного аппарата. Оказалось, что созданные политические институты – съезды, наркоматы, советы, ревкомы и т.д. - мало что значат, когда как «необъятная власть» сосредоточилась в руках Сталина - генерального секретаря партии, руководящего партаппаратом и «распределением» руководящих кадров по государственным и хозяйственным учреждениям.

После окончания гражданской войны возникла еще одна парадоксальная ситуация. Коммунистические партии разных стран мира, под влиянием русской революции выросшие, словно грибы после дождя, официально создали «Коммунистический интернационал». Сокращённо – «Коминтерн». Все партии считались его «секциями». Завоевавшая власть над Россией ВКП(б) – одна из таких секций. Глава Коминтерна – «Григорий Зиновьев» (Овсей-Гершон Аронович Радомысльский) - вождь мирового пролетариата. Осуществляя на подвластной территории режим «пролетарской диктатуры», ВКП(б) обязана была подчиняться политике и директивам руководящих органов Коминтерна – Съездам и Исполкому. Стало быть, Россия стала нечто вроде колонией Коминтерна, его материальным ресурсом. Задача Коминтерна – подготовка, организация и осуществление мировой пролетарской революции. На этом фоне Антикоминтерновский пакт, подписанный много позже Германией, Италией и Японией, не такая уж нелепость. Но можно ли поверить в эту фантасмагорию? Делать вид – что так оно и есть? Как это решили обыграть в Берлине, Риме и Токио. А на самом деле? Международный Коминтерн – организация, подчиненная правительству России, существующая на его средства и действующая согласно его приказам. Публично новоявленный СССР подчиняется Коминтерну, фактически – партии Коминтерна являются проводниками политики Кремля, источником информации для его внешней разведки, поставщиками кадров для его агентов влияния. Формально Солнце вращается вокруг Земли, фактически наоборот - Земля вращается вокруг Солнца. Пропаганда и реальность, схоластика и практика, политика и марксистско-ленинские догмы, подлинные планы и провозглашенные цели не имели между собой ничего общего, создавая немыслимую, взрывоопасную мешанину в массовом сознании, являясь тактически полезной, но вредной стратегически, в отдалённой перспективе.

В конце концов, из всех предложений уже больного Ленина, предлагавшего целый набор внутрипартийный и административных реформ, которые должны были разрушить российскую государственность, его соратники по партийному руководству, имевшие совершенно другие взгляды, удовлетворили только одно – они провозгласили создание союза республик. Конфедерацию в составе РСФСР, ЗССР, БССР и УССР, - «республик», существовавших в их воображении[15]. 30 декабря 1922 года появилась Декларация о его создании – нечто вроде прообраза Беловежского заявления, а 31 января 1924 года – конституция. «Новое союзное государство», - декларировалось в ней, - послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику». Ленин умер за 10 дней до ее принятия и казалось, что оно держало победу. Слава русскому Богу, что злодейство осталось преимущественно на бумаге.